Я был последним человеком в стране, проходившим обязательную воинскую службу. Ее отменили, и теперь молодые люди не знают, что такое воинская дисциплина, и не умеют обращаться с оружием».

Первой в либерализме тон задает Германия. Мол, мы больше не делаем войну, но мы даем всей Европе уроки морали. Да, мы были очень плохими, а теперь нашли новую модель мира и собираемся научить вас, что такое мир. Эта идеология ослабила европейские нации и государства, и мы не можем больше контролировать движение капиталов и людей. Поэтому нами легко манипулировать. Власти твердят, что большинство мусульман являются умеренными. Это так. Но революции и войны начинает агрессивное меньшинство. Оно готово умереть, поэтому именно меньшинство творит историю. Вспомните большевиков. Вспомните стотысячную толпу на майдане, которая повергла в хаос Украину, страну с 47-миллионным населением!»

«Значит, война?»

Месье Томанн отводит глаза.

«Лучше выпейте бокал этого чудесного вина, вдохните его необыкновенный букет!»

Я сижу в прелестной удобной квартире, устроенной с большим изяществом, с прекрасной библиотекой и мягкими диванами, на которых так удобно цитировать классиков, вести интеллектуальные беседы и обсуждать достоинства вин. Островок уходящей европейской жизни, такой обаятельной в своей беспомощности. А как себя чувствовали аристократы в гостиной романтичного генерала Лафайета, когда над ними уже нависла тень гильотины?

Я вспоминаю слова католического лидера Алана Эскады: «Все слишком поздно. Мы все надеемся, что придут новые люди, правые партии, и Европа будет спасена. Наш дом уже горит, а мы все еще спорим, кто будет вызывать пожарников».